Давайте сразу оговоримся. Писать о кутюре, не держа его в руках и не видя своими глазами, основываясь лишь на фото и видеоматериалах, — дело столь же неблагодарное, как попытки описать радость первого поцелуя, общаясь с резиновой куклой. Трудность состоит еще в том, что никто сегодня наверняка не знает, что именно мы подразумеваем под haute couture и чего от него ждем. Ожидают всякого: театра с его избыточным эскапизмом, нетленного гламура и нечеловеческого шика, сухого прагматизма и адекватности вызовам дня. Каждое по отдельности эти требования очевидно логичны, но в сумме всех частей они если не исключают, то здорово противоречат друг другу.

Этому, очевидно, и посвящают свой труд дизайнеры — попыткам реанимировать haute couture, а заодно помирить реальность с мечтой. Сегодня кутюру недостаточно заниматься чем-то одним: утешать ли супербогатых клиентов в их погоне за вечной красотой, радовать ли критиков, сочиняя новую утопию в неносибельных конструкциях, спасать ли вымирающие ремесла, подписываясь на избыточность, орнаментальность и ретро. Мы хотим знакомого и непознанного, оригинального и понятного, прошлого и будущего — все в одной упаковке. Попробуй пойми, как это должно уживаться вместе.

Там, где буксует теория, выигрывает практика. В последних коллекциях дизайнеры пытаются нащупать новые жизненные формы haute couture — на уровне философии и дизайна. Векторы движения тут разные. Кто-то продолжает искать формулу самого красивого платья на свете. Коллекции Armani Privé, Elie Saab, Giambattista Valli и Valentino, как и положено, говорят о беспроигрышной интерпретации женской красоты: точеные силуэты, удивительная вышивка, драпировка, декор. В таких нарядах надо выходить замуж, разбивать сердца и устраивать образцово-показательные выступления на балах журнала Tatler. Чуть сложнее обстоит дело с остальными.

Если кто-то и может одной формой рассказать о мире, в котором мы живем, то это Карл Лагерфельд. По крайней мере, так выглядело на этот раз: ничего более современного, чем обновленная версия твидового жакета Chanel в кутюре нет. Еще труднее смириться с этой мыслью, если учесть, каким священным чудовищем является Лагерфельд и как часто он делал именно это — только лишь линиями силуэта и пропорциями одной вполне утилитарной вещи подводил черту под всеми разговорами о том, что такое современность. В коллекциях Chanel Couture сюжет не играет никакой роли, тут дело в уровне мастерства, за которым лишь абсолютная свобода быть верным самому себе. Тогда становится возможным в разных красках и приемах, используя плетеный твид, ламинированное кружево и вышивку крошечными пластинами бетона, рассказать историю, которая неожиданно оказывается самым уместным и убедительным высказыванием. У Лагерфельда эта история в жакетах под шорты-велосипедки о том, что новое — это правильно переозвученное старое, а дух времени можно воплотить и пересказать в масштабах нескольких сантиметров.

О прошлом и будущем говорит и Раф Симонс в Dior. Дизайнер уже опробовал формат "фрактальных" коллекций: делил их на несколько частей, а после смешивал, пытаясь в этой мозаике обнаружить новые связи и смыслы. Так и на этот раз: последняя коллекция Dior отсылает к истории мировой моды. Условно Симонс разыгрывает космическую одиссею от Марии-Антуанетты к Стэнли Кубрику, но фактически дизайнер пытается одной коллекцией решить все вопросы дня насущного. Меха в пол — это для русских клиентов, облегающие топы и короткие юбки с фигурным краем будут отлично смотреться на лояльных звездах кино и на Ане Зюровой. А вот воздушные платья с турнюрами и аэродинамические комбинезоны с ручной вышивкой — это, пожалуйста, на откуп редакторам моды: такое будет эффектно работать в съемках Стивена Мейзела и Дэвида Симса. В коллекциях у Симонса всегда говорит конструкция и личный почерк мастера: все эти широкие черные брюки с водолазками отсылают к временам увлечения Kraftwerk. Но еще больше, чем дебютные коллекции дизайнера, эта выглядит как непрекращающаяся work in progress — кропотливая работа в попытке найти, открыть и сформулировать что-то новое. Тем и интересно.

Пример другого подхода к вопросу современности — работа Жан-Поля Готье. Его коллекции haute couture далеки от сегодняшнего дискурса о судьбе кутюра, а последняя скорее напоминает цитатник живого классика (господин Готье таковым и является). Цитаты эти бьют точно в цель: за высокими начесами и накладными волосами на моделях, за безразмерными кринолинами и подкладными плечами размером с корпус Конкорда легко угадывается архетип Готье — все те женщины из приличных районов Парижа, которые никогда не расстаются ни со своими высокими каблуками, ни с укладками, ни с толстым слоем ружа, покрывающим пол-лица. Они, возможно, не похожи на Фиби Файло, но в своей вселенной они и не стремятся ей быть. И если бы не было у Готье этой хрестоматийной парижской красоты черных брючных костюмов и платьев сертифицированной femme fatale, дизайнера можно было бы поблагодарить уже лишь за одну проскользившую по подиуму Анну Кливленд, дочь легендарной супермодели 70-х Пат, — такие моменты театра и есть то, что вдыхает в кутюр настоящую жизнь.

Если говорить о мечте как об основе haute couture, то никто не приблизился к ней так близко, как коллективный разум команды Maison Martin Margiela и ее случайно вышедшего из тени лидера, дизайнера Матье Блази. Артизанальная коллекция MMM работает по привычной схеме: винтажные ткани и материалы, собирающиеся в публичных архивах, частных коллекциях и на "блошках" по всему миру, перерабатываются в вещи диковинной красоты. Эти наряды для детей рейва вряд ли приживутся на ковровых дорожках Лос-Анджелеса и Канн (последние не об этом), но что-либо более хрупкое, тонкое и чувственное сложно себе представить. В асимметричных платьях из набивного шелка, открывающих взгляду добрую половину тела, палантинах из искусственного меха и прозрачных шифонах, украшенных старинными монетами на манер гигантских пайеток, ощущалась абсолютная женственность. Коллекция Margiela — это поэзия, если мы условимся, что поэзия может выглядеть как потомки Ли Боуэри и Джерри Холливел, помещенные в камерные интерьеры Вонга Кар-Вая. Такие картины, быть может, не для всех, но красота в глазах смотрящего. В них есть риск и дерзость. А это именно то, чего кутюру так долго не хватало. И то, что у него сегодня есть.