В раннем возрасте я не воспринимал алкоголь на запах. Пробуждение любви к напиткам прошло в тяжелых природных условиях. Это было в Приэльбрусье во времена Советского Союза: брезентовые зеленые палатки, ватные спальные мешки, льет дождь, очень мокро, холодно. И тут кто-то приносит портвейн "777". Я тогда не знал, что он называется "Три топора", но бутылку у меня пришлось отбирать. Этот портвейн очень даже грел.

Роман с алкоголем начался после 8 класса и проходил в подворотнях. Как у всех: во время родительских собраний ждали родителей с наливкой "Стрелецкая". Крепость напитка тогда проверялась ценой: "Стрелецкая" стоила 1 рубль 60 копеек, водка по 3 рубля 62 копейки. Наливка была доступнее.

На совершеннолетие (а тогда это было 16, а не 18 лет) мне подарили бутылку азербайджанского коньяка, три звездочки, разлива Ростова-на-Дону. Никогда этого не забуду. Подробности храню в памяти уже более 40 лет. Пришел мой друг, мы взяли бокалы для коньяка, нарезали апельсинку, московскую сырокопченую (которая как и апельсинки считалась "экстазом"). Как в фильмах, грели этот коньяк в руках. По капельке, по капельке выпили эту бутылку. Он встал с кресла первым. Упал на колени и долго смеялся. Потом друг ушел домой, а я остался. Когда пришел в себя, вызывали скорую. Оказалось, у меня полное неприятие сивушных масел.

В 1991 году я открыл для себя виски. Он назывался Old Friend. "Встретил старого друга", что называется.

Виски я пью в продолжение, до и во время трапезы. Коньяк хорошо идет после вина. Единственное, что мне помогает уберечься, — не смешивать спирты.

Очень люблю участвовать в винных дегустациях Леши Алексеева. На них приходят в основном сомелье и приносят разные интересные вина. Там я понял, что в винах ничего не понимаю. Самое странное вино вызывает у них особое возбуждение. Все начинают трепетать: "Какие вкусы, какие ароматы!". Это далеко не всегда то вино, которое я предпочел бы к своему столу. Но оно открывает горизонты. Бывает женщина красивая, а бывает некрасивая, но от нее захватывает дух. У меня ощущение, что сомелье ищут в вине таких "женщин".

Тусовка художников более снобистская, чем тусовка сомелье.

Я люблю крепленые вина, порто. Хотя и массандровский портвейн как человек, воспитанный на "Трех топорах", тоже люблю.

Я очень быстро пьянею.

Один мой друг сказал: пока у тебя болит голова с утра, то есть еще шанс не стать алкоголиком.

Виски нельзя взбалтывать, чтобы не терять спиртуозность. С коньяком совершенно по-другому. Нужно долго вращать, чтобы не чувствовать спиртов, тогда он открывается до конца. Коньяк греет душу. Его лучше всего пить, когда тебе спокойно.

Недавно мне напомнили рецепт коктейля из Ремарка "Жизнь взаймы" — портвейн с ромом.

Пить нужно, когда хочется. "Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве", — говорил Жванецкий.

Для чего мы пьем? Чтоб нам было хорошо. Если кому-то хорошо пить коктейль через соломинку — на здоровье! Значительно больше меня беспокоит, когда пьют латте или пиво с трубочкой. Это меня сводит с ума.

Я выпиваю для того, чтобы у меня не было планов. Выпивка — это отдых, общение, получение удовольствия от вкуса. У меня нет желания залиться.

У меня дома есть бар. Но он начинается с одной бутылки и заканчивается ею же. Я не коллекционирую, я пью.

Я не пью коктейли, потому что это смешение сивушных масел. Предпочитаю хороший, качественный, выдержанный алкоголь: вино, виски, коньяк. А от молодых вин у меня очень болит голова.

В Чехии мне открылась сливовица, совершенно гениальный напиток. В ноябрьской Праге довольно холодно. Проходишь 200 метров, в генделыке пропускаешь рюмочку, и есть силы на следующие 200 метров на пронизывающем ветру.

В Грузии культура вина — это культура не супермаркетов, а маленьких винокурен. Потому что это сделано с любовью. А когда начинают тиражировать, там уже работают машины.

Гениальнейший напиток — чача, 70 градусов. Особенно с хинкали. Местная еда с местным алкоголем хорошо идут, это важный закон.

В Киеве есть много мест, где хорошо выпивать: "Буду позже", "Паровоз", "Торф". Но самое свежее и новое, к которому я имею отношение, — это Pink Frеud. Тут необыкновенный виски Bulleit Rye и коктейли, которые я не пью, хотя все говорят, что очень вкусные. Есть люди, которые не понимают ничего в коктейлях, но хотят себя в них найти. Для этого у нас есть барное меню, которое даст возможность клиенту определиться в этих дебрях. Оно разработано в виде системы координат, по разным направлениям оси расположены вкусы (слаще-кислее, освежающие-насыщенные), а точками на плоскостях обозначены коктейли с указанием, на основе чего они сделаны.

В алкоголе я консервативен.

Хорошая водка — прекрасный напиток. Как иначе есть борщ? С чем?!

Когда я после 17-летнего отсутствия вернулся из Израиля в Украину в 1996 году, то увидел, как на Троещине с машины продавали коричневую водку "Старка". В 1970-х годах она считалась элитным напитком. Я купил эту "Старку", мы выпили. Слава богу, я не умер. Это был какой-то самопал, а не воспоминание детства.

Пиво я не пью, это тяжелый случай. Оно мне не дает вписаться в контекст группового времяпровождения, потому что после литра пива я засыпаю. 

Я открываюсь для напитков, они для меня тоже. Но тут так: открыться — открылся, но не всегда нашел общий язык. "Вы красивы, но нам не о чем поговорить".

У меня прекрасная память: я не помню ничего.

От Буковски меня немного трясет. Не люблю человеческую безысходность, а у него она доведена до состояния экстаза. Мне больше близок Высоцкий. "Я не люблю насилья и бессилья, вот только жаль распятого Христа".

Однажды я выступал с трибуны на партийных выборах в Израиле. Партия у нас была интеллектуальная, русскоговорящая. В первом ряду сидели доктора, профессора. И я говорю: "Свою речь я хочу закончить словами Венечки Ерофеева". У первого ряда начинают вытягиваться лица, в том числе у главы партии Натана Щаранского, известного диссидента советских времен. Продолжаю, перефразируя: "Наше сегодня — хуже, чем наше вчера. Наше завтра — хуже, чем наше сегодня. Так позвольте мне сделать так, чтоб наше послезавтра было лучше, чем наше вчера". Меня выбрали.


Читайте также: Искусство выпивать: Фотограф Кирилл Кисляков.