Вы что-то будете?

Подервянский: Кофе, наверное. И боржоми.

Alloise: А ты не пьешь сейчас?

П: Мне надо ездить еще, а эти гаишники сейчас такие борзые стали.

Я хочу поговорить про роль художника в современном обществе.

П: Это похоже на школьное сочинение.

А: Ваше здоровье!

Ваше здоровье!

(Чокаются рюмками с бехеровкой.)

Начнем с того, что Алла — артистка вашего театра КРОТ. 

П: Артистка... Ах ты ж артистка, Алка! (Смеются.) Вот ты артистка!

А: Приколистка!

П: От вона така по жизни артистка!

Как вы друг друга нашли?

П: История простая. Есть такой очень подлый человек Скрипка Олег.

Есть.

П: Я как-то случайно узнал, что, оказывается, буду на его концерте петь, увидел на ситилайте. Я звоню: "Олег, шо за дела?" А он, значит, взял меня на слабо. И я че-то на эту х...ню купился. Дело было во Дворце спорта, мы пришли туда с Кротом [режиссер Андрей Критенко] и Мыколой [Вереснем]  чтобы я не сбежал, один меня держал, а второй бегал за бухлом. В конце концов, я выпи…дился на сцену и спел, по-моему, очень х...ево.

1

Что пели?

П: Песню, которую когда-то сочинил, — "Третій день в тайзі пурга". Алка пела хорошо в отличие от меня, и мы там ее цапнули.

А: Это они думают, что меня цапнули. Это я их цапнула.

П: В общем, мы друг другу понравились.

А: Это был равноценный съем. У меня по-женски слезная трогательная история. Я вообще восхищаюсь текстами и картинами Леся очень давно. И для меня Лесь, даже сейчас, хоть мы общаемся уже долго, — это божество. Я с 17 лет с ним каждый день. Ценность аудиозаписей его пьес раскрылась, когда я начала очень плотно гастролировать. После четырех дней перелетов, виски в микроавтобусе и обеда белым хлебом и вафлями "Артек", когда надо достать у себя запасной резерв энергии, я слушаю записи Леся, и они меня наполняют.

Вокруг каждого художника со временем образуется какой-то миф. Если посмотреть твои клипы, то ты  сильная женщина в нижнем белье, иногда со странными бровями, неприступная блондинка, у ног которой стелются мужчины.

А: Они не стелются. Они очень боятся и убегают.

Мы, пока вас ждали, говорили о том, что Аллу мужчины боятся.

А: Но не все. Настоящие мужчины не боятся. Видишь, Лесь сидит рядом.

Лесь, вы Аллу не боитесь?

П: Я женщин не боюсь.

А: А если я буду в нижнем белье и со странными бровями?

П: Со странными, может, и напугаешь.

Как тебе с этим образом живется?

А: Хреново.

П: Интервью приобретает все более гламурную форму.

А: Так у нас же никакого гламура. У меня всего три блестящих ногтика. Три! А остальные нормальные. (Показывает Подервянскому ногтики.)

П: У меня есть продавщица – она такая красивая и юная, а на ногтях у нее куча всякой х...ни. Я люблю сделать ей комплимент: "У вас такi класнi нiгтi". И она сразу цвести начинает. Хотя я брешу, конечно. Они очень страшные.

А: Она знает, что ты художник?

П: Она ничего про меня не знает, кроме того, что я парень, который делает комплименты ногтям.

Но вообще женщинам нужно врать.

П: Я считаю, что врать вообще нельзя.

Так мы плавно переходим к мифу про вас. Считается, что Подервянский  философ, правдоруб и матерщинник, который любит выпить.

П: Мне все равно, кем меня считают. В молодости даже думали, что я пи...арас, хотя я пи...арасом не был. Ничего сделать с этим нельзя.

А: Именно гомосексуалистом считали?

П: Да. У меня был друг Базиль...

А: Тот, который в кожаных штанах?

П: Да. Мы ходили оба такие красивые, всегда вдвоем. Естественно, что мы пи...арасы.

У вас были кожаные штаны?

П: У меня — нет. Только у Базиля.

1

Слава богу. Кожаные штаны на мужчине — ниже падать некуда.

П: Ну почему, Джимми носил кожаные штаны. И не цурался.

А: А вот на мне кожаные штаны в дырочку.

П: Тебя они не портят совсем.

Девочкам все можно: и странные брови, и ногти со всякой красотой. Давайте к алкоголю вернемся. Он в жизни художника какое значение имеет?

А: В моей — никакого. Я выпила 50 граммов бехеровки, а завтра с утра у меня четыре тренировки, запись десяти рубрик на радио и запись в студии.

П: Понимаете, алкоголь к профессии не имеет никакого отношения. Может быть, раньше имел. Когда Кокто попросил Модильяни написать его портрет, тот сказал: "Хорошо, только принеси две бутылки вина". И пока Модильяни писал портрет, он обе их выжрал, и ему это не мешало. А вообще алкоголь — это совершенно исключено. Либо бухать, либо работать.

А: Я в состоянии опьянения ни одной песни не написала.

А как же артисты, которые выворачивались наизнанку и сгорали в 27 лет?

П: Это все ушло, когда закончился рок. После одного Джимми, второго Джимми, Джоплин и всей этой хрени. Теперь имеем то, что сейчас. Алка здесь больше специалист, чем я.

А: Одна из моих любимых певиц — Эми Уайнхаус. Пока она более-менее не пила, появлялась музыка, которая останется навсегда. Я не застала эпоху семидесятых, но моя современница Эми — печальный пример того, что может сделать с человеком алкоголь.

П: Хотя черт его знает. Я два года назад был в Нью-Йорке, там Клэптон проводил Crossroads Guitar Festival. На сцену вышли люди, которым хрен знает сколько лет, но они были в такой офигенной форме и такую музыку играли, что молодым и не снилось. Хотя видно, что всю молодость они торчали.

Вроде бы писатель Уильям Берроуз говорил, что на героине можно жить до 90 лет, главное — чтобы он чистый был, без примесей.

А: По героину не проконсультирую.

П: Я ничего про него не знаю.

А: Еще мне кажется, что наркотики и алкоголь не причина гениальных открытий артистов, а следствие того, что им так много дано, а они не могут с этим справиться.

П: Я думаю, все еще проще. Люди, которых не приглашают на интервью, —слесари, водопроводчики — они же тоже бухают. Но есть плохой водопроводчик, а есть хороший.

А вот как поп-хиты пишут? По-моему, такое высказывание в три-четыре минуты с цепкой мелодией и припевом действует на человека сильнее, чем роман или картина.

П: Я считаю, что попса — великое искусство, которое дано единицам. Но, к сожалению, каждый гондон думает, что он это умеет, хотя совершенно очевидно, что тот же Челентано всего один. Есть еще несколько фамилий —их на пальцах одной руки можно перечислить. Это величайшее из искусств. Но поскольку занимаются им не те, кто должен, попса стала именем нарицательным, символом плохого качества.

А: Мой коллега Алексей Gorchitza однажды почти так же сказал: попса — это вышак. Я еще этого не осознала, но раз мудрые мужчины, которые для меня являются авторитетами, так считают, я равняюсь на их мнение.

Я еще представляю, как можно текст сочинить, но как это положить на музыку, я представить не могу.

П: Вот вы не можете, а огромное количество людей может, поэтому все страдают.

Вы пробовали сочинять песни?

П: Нет.

А: А как же песня про тайгу?

П: Так это же песня Адамо про снег.

1

Tombe la neige?

П: Да. Я просто слова поменял.

Считается, что сегодня художник не может заниматься искусством ради искусства. Он должен пиарить себя, должен ориентироваться в рынке.

П: Начнем с самого начала — художник никому ничего не должен. Иначе возникает вопрос, художник ли он.

Есть банальный пример успешного художника Херста, который точно знает, чего от него ждут.

П: Правильно, но Херст — не художник, а продюсерский проект, мыльный пузырь.

Как отличить художника от мыльного пузыря?

П: Во-первых, нужно иметь образование. Во-вторых, вкус. В общем, до хера всего. Простой человек не сразу отличит. Его можно нае…ать. Что, собственно, и происходит.

Вы ходили на выставки Херста в PinchukArtCentre?

П: Пинчук как раз из тех, кого легко нае…ать. Человек без систематического образования, с рагульским сознанием меньшовартостi, который думает, что все иностранное — хорошее. В мое время, когда был "совок", люди, съездившие за границу, даже в Болгарию, привозили оттуда пачки сигарет "Мальборо". Сигареты они выкуривали, а пачки на полку выставляли. Это было очень красиво. Иностранное название было сакральным знаком качества. То же самое с Херстом.

Раз уж мы про все иностранное заговорили, то Alloise позиционируют как европейского артиста. И поешь ты на английском. Что мы имеем в виду, когда называем тебя европейской певицей?

А: У меня все начиналось с подсознательного детского желания вылезти на сцену. Когда я на ней оказалась, то подумала: что я здесь делаю? Вот реально: зачем я здесь? Люди смотрят на меня — что я могу им дать? А ничего. Это было десять лет назад. Я поняла, что раз меня тянет на сцену, то я должна быть перед зрителем чистым листом. Мое эго не должно присутствовать на сцене, мои какие-то психические травмы не должны влиять на то, что я делаю. Я очень много времени посвятила тому, что разными способами очищала свое сознание. И особое внимание уделила разделу советской и постсоветской психологии человека. По пути я открыла, что у людей в Советском Союзе забрали сексуальность. Сексуальность — очень важная сила, которая тесно связана с творчеством. То, что меня отличает от постсоветских артистов, — умение владеть своей сексуальностью и признавать ее.

Лесь, какую роль сексуальность играет в вашей работе?

П: Никакую. Это правда. Если хочешь что-то сделать, нужно гнать всех баб из мастерской поганой метлой. Секс, как и алкоголь, никакого отношения к работе не имеет. Только мешает. Что такое работа? Это касается и текстов, и живописи. Это когда ты входишь в некий транс. А когда выходишь из него, то не можешь понять, как это было сделано. Умение входить в транс и выходить из него, когда нужно, — признак мастерства. Если ты не хаотично что-то делаешь, а по желанию входишь и выходишь. Мастер это умеет.

А: Я вот не могу специально вызывать в себе такие состояния. Я это пока что не контролирую. Может, когда-нибудь, когда придет концентрация мудрости, умение отбрасывать все вот эти "ой, он мне не позвонил…"

Получается, что суть художника еще в том, что есть не только осязаемый мир. Ох, я как свидетель Иеговы это сейчас сказал. Они, кстати, каждое воскресенье по утрам мне в дверь звонят. Милейшие люди, но…

П: О! Я научу! Я иногда утром люблю выпить водки. Немного — граммов 100—150. Обычно приходит просветление, какие-то умные мысли. И тут звонок в дверь. Я в халате, полный благостных чувств, открываю — стоят трое: две женщины и мужик. Я говорю: "Что вас привело ко мне?" Они: "Мы хотели поговорить с вами о вечном". Я говорю: "Проходите. А водки хотите?" Они: "Нет-нет, водки не хотим". Я спрашиваю: "А какой вы конфессии?" Они: "Мы свидетели Иеговы". Я говорю: "Тогда идите на х…й". И они ушли навсегда.

Я, видимо, не настолько заблудшая душа, потому что они каждое воскресенье у меня под дверью. Постоянно ищут новый подход.

П: А ко мне уже не ищут.

(Играет Tombe la neige Сальваторе Адамо.)

Но вы же совершенствуете себя. Я забыл — каким единоборством вы занимаетесь?

П: Кунг-фу.

1

И это же не просто физкультура.

П: Не просто. Я давно этим занимаюсь, для меня это как воды выпить. Сейчас, конечно, не то, что раньше. Раньше мы бегали по потолку.

Как кунг-фу помогает вам как художнику?

П: А это все одно и то же. Живопись, любое искусство, даже когда готовишь на кухне — это все одно и то же. Философия кунг-фу, она применима ко всему. Как бы просто это объяснить?.. Это нахождение самого себя через мастерство. Кунг-фу — это максимальное раскрепощение, умение быть самим собой. Поначалу тебя вгоняют в очень жесткие рамки, каждое движение регламентировано. А по мере твоего продвижения вперед, когда эти знания у тебя уже на подкорке, ты посылаешь все на х…й.

А: Так в любых духовных практиках. Сначала нужно ими наесться.

П: Да, сначала это жесткая латынь, шаг вправо, шаг влево — расстрел. А когда ты уже овладел мастерством, то можешь свободно посылать все на х…й. В кунг-фу не приветствуется бой.

А: Не приветствуется?

П: Нет. Приветствуется не бой, а мгновенное убийство, результат. Вот это все (имитирует движения кунг-фу) — это цирк. Моментальное убийство — и пошел пить чай. Если уже совсем грубо и примитивно говорить, в драке ты не станешь думать, верен ли ты своей школе, красивы ли твои движения. Начинающий будет думать именно так — и его убьют.

Выходит, что цель жизни — научиться посылать все ненужное на х…й.

П: Сначала нужно все выучить, а потом уже посылать. А если ты просто нигилистически говоришь, что все вокруг х…ня, это неправильно.

Это логика подростка.

П: Да, он ничего не знает и все посылает. Это неправильно.

Алла, каким ты была подростком?

А: В 20 лет у меня была одна мечта — сделать в этой жизни все и больше не рождаться.

Не рождаться в буддистском смысле?

А: Не перерождаться в новом теле, да. В 20 лет такие мысли были в голове. Не хотелось на этой хреновой земле еще раз появляться. А сейчас, пройдя какой-то путь и продолжая по нему идти, я поняла, что это не такое уж плохое место.

Ко всему привыкаешь.

А: Я не привыкла. Я открыла для себя много классного. Многие удивительные вещи, о которых я мечтала, сбылись. Вот Лесь, например, рядом сидит. Или у меня кто-то берет интервью. Я же мечтала об этом в 20 лет.

Одна из недавних выставок Подервянского была вдохновлена человеком по имени Миямото Мусаси — японским фехтовальщиком и философом XVIXVII веков. Перед смертью он написал духовное завещание ученикам, и сейчас я некоторые из пунктов проверю на вас.

А: Та-а-ак.

Первое, что он завещал, — не искать удовольствий плоти.

П: Тут я пасую перед учителем.

А: То же самое.

Я, между прочим, тоже. Дальше — быть беспристрастным во всем.

П: Я стараюсь. Иногда получается.

1

То есть никогда не возникает желания закричать: "Что ж вы делаете, мудаки проклятые?!"

П: Да, стараюсь избегать стремительных суждений.

А: Если меня люди раздражают, я представляю, что они пингвины. Думаю, что у них есть маленькие черные крылышки, представляю, как смешно они ходят.

Следующий пункт — убить в себе жадность.

П: Мне не надо убивать. Я не жадный.

А: Я тоже.

А когда доллар был по сорок? Ты же должна была заволноваться.

А: Я новости не читаю, телик не смотрю. Даже не знала, что он был по сорок. Я пропустила момент паники, а так, может быть, подключилась бы.

Дальше — никогда ни о чем не сожалеть.

П: Оглядываться назад не стоит. В "ямосалохухизме" есть такой принцип — не смотреть на говно.

А: Это религия, которую вы придумали?

П: Мы ее не придумали. Она снизошла к нам с друзьями, когда нам было по 16 лет. Нас посетили высшие силы и дали нам великое учение. Так вот, каждый человек, после того как сходил в туалет, оглядывается на говно — абсолютно непонятно зачем. Наверное, он сожалеет о том, что расстается с какой-то частью себя. А вообще-то смотреть на говно не надо, потому что это взгляд в прошлое. На самом деле это не так легко. Выполняя это упражнение каждый день, ты учишься жить. Попробуй уйти гордо, не оглянувшись, —  и тогда узнаешь, что такое жизнь, и поймешь, что твои сожаления напрасны.

Следующий пункт — не испытывать неуверенности. Алла, тебе легко это дается?

А: Нелегко.

Художник вообще должен быть сомневающимся?

А: Это полезное качество. Когда я вижу коллег, которые уверены в своей неотразимости, мне становится очень грустно.

П: Я солидарен. Ощущение моего ничтожества часто мешает мне жить. У меня есть такая совершенно ненужная деталь организма, как совесть, которая посещает меня как Незнайку. Читали "Незнайку"? Совесть приходила к нему и говорила, что он гондон и пи…арас. Я пытаюсь бороться с этим, но я же тоже человек. Мусаси был совершенно железный самурай, он всех победил и умер в своей постели в шестьдесят с чем-то лет, что для Японии большая редкость, учитывая, какой образ жизни он вел. Кто мы такие по сравнению с этим человеком? Его именем назвали линкор. А кто я такой?

А как бы вы хотели, чтобы линкор назвали, — "Лесь" или "Подервянский"?

П: Все равно.

А еще могут бульвар Леси Украинки переименовать.

П: Да, в Леся Украинца.


 Смотрите также: клип Alloise на песню Merry-Go-Round.