Поиск

Александр Ройтбурд: "Главные мои враги в Одессе — дебилы"

Александр Ройтбурд: "Главные мои враги в Одессе — дебилы"

Текст: Buro 24/7

Директор Одесского художественного музея о хипстерах, кипятильниках и рамах для картин

В марте 2018 года украинский художник Александр Ройтбурд занял должность директора Одесского художественного музея (ОХМ). Всего за полгода ОХМ стал самым динамично развивающимся государственным музеем в Украине: Ройтбурд организовал краудфандинг для реставрации картин, начал лично проводить экскурсии и запустил очень смешной проект, в рамках которого "подделывает" художественные работы из запасников.

Эвелина Ганская узнала у директора ОХМ, как он находит меценатов и сколько нужно подписать бумаг, чтобы починить протекающую крышу.

Александр Ройтбурд: "Главные мои враги в Одессе — дебилы" (фото 1)

В свой первый день на посту директора музея я перезнакомился с кучей народу. Мне показали, где теперь мой кабинет, ключи от сейфа мне вручили. Я понял, что надо работать, и сразу сказал готовить к экспозиции картину ”Ромео и Джульетта” Константина Маковского.

Сейчас в Одесский художественный ходят хипстеры – аудитория музея заметно помолодела. Причем наглые такие хипстеры: когда я туристу британскому сегодня что-то показывал и рассказывал, один из них меня передразнил. Ну я его тоже передразнил.

Идея краудфандинга на реставрацию картин началась с рамы. Я спросил, готовы ли “Ромео и Джульетта” к экспозиции, и главный распорядитель сказала, что да, готовы. Я посмотрел на это все и понял, что рама ужасна. Позвонил в мастерскую багетов узнать, сколько будет стоить новая. Мне ответили – 1000 долларов. Потом пришел реставратор и сказал, что саму работу нужно мыть и укреплять и это тоже обойдется нам в 1000 долларов. Потом мне позвонили из багетной мастерской и сказали, что раз эта рама для нашего музея, то они хотят сделать нам скидку и могут изготовить ее почти по себестоимости. Тогда я спросил реставратора, можем ли мы у него получить скидку. В итоге и реставрация, и рама вместе обошлись нам в тысячу долларов.

Некоторые из главных меценатов пришли в музей еще до моего назначения. Потом в их число вошли губернатор Одесской области, генеральный прокурор Украины и одесская бизнесвумен Марина Федоренко – это три главных мецената музея на сегодняшний день.

Реакция властей на то, что мы делаем сейчас в музее, такая: губернатор Одесской области нас поддерживает, но между губернатором и облсоветом есть определенные политические игры – это все-таки Византия. В частности, фракция “Оппозиционного блока” Одесского облсовета заняла очень деструктивную позицию по отношению ко мне, настолько грязную и подлую, что я даже не думал, что с таким придется столкнуться, но вот – пришлось.  

С другой стороны некоторые из тех, кто стоял у истоков этой травли, по моим сведениям, уже понимают, что они вляпались в дерьмо. А у других до сих пор остались какие-то суперпродвинутые политтехнологи, уверенные в том, что чем больше они будут выливать на меня грязи, тем выше рейтинги будут у их кандидата. Сейчас все приутихло, конечно, но какие-то отголоски до сих пор до меня доходят.

Вот я на допросе недавно побывал – по поводу препятствия деятельности депутатов. Я так понимаю, что речь идет о том  депутате, который сказал: “Мы все равно не дадим им работать”. В этом его намерении я ему, конечно, препятствую и буду препятствовать.

Сейчас мои главные враги в Одессе – дебилы.

Во время становления меня как директора Одесского художественного я узнал о себе очень много нового – кто-то даже написал, что я ел человечину. Все остальное широко освещалось в прессе и в фейсбуке. Все, что можно было обо мне сказать, обо мне сказали. Причем некоторые вещи были несколько взаимоисключающими, другие же поражали изяществом интерпретаций. Например, сцена того, как мы выпивали с [кинорежиссером] Сашей Шапиро и его женой, а потом с ней поцеловались, была подана так: “Шок! Директор музея целует мать троих детей на глазах у мужа!” Сей факт действительно имел место, только на то время: а) я не был директором музея; б) она не была матерью троих детей и в) он не был ее мужем. А так все чистая правда, все это происходило 8 лет назад. Причем прошу заметить, что бутылку виски принес сам Шапиро. Но то, что мы распили ее у меня дома, конечно, фу, как грешно.

Насчет истории с подделкой картин – я уже все что можно подделал, порядка пятнадцати картин. Но, наверное, еще буду… Думаю, что скоро эти картины увидит город-герой Киев, столица нашей Родины.

Главная проблема украинских музеев сегодня – это п...ц. Полное отсутствие самостоятельности, нищенское финансирование, забюрократизированность процедуры, отсутствие модернизационного тренда, неориентированность на модернизацию и признание современности той ценностью, которую надо музеефицировать. Сегодня все музеи Украины существуют в бюджете выживания, и то, что уже почти 30 лет в стране отсутствует музеефикация современного искусства, – это же преступление перед культурой. Но власти не признают это преступлением – ведь такое происходит почти 30 лет, и они думают, что так и надо.

Я не плюнул на все это и не ушел, потому что чувствую, что, возможно, смогу сдвинуть дело с мертвой точки (и у меня уже что-то даже получается) – это раз. Второе – надо укрепить команду, надо сделать изменения необратимыми. И до этого я даже в минуты отчаяния и не думаю о том, чтоб уйти с поля боя.

Когда я пойму, что изменения приобрели необратимый характер и музей может существовать без того, чтоб я занимал именно этот пост и выписывал смотрительнице зала или дворнику материальную помощь в размере месячного оклада в связи с уходом в отпуск, – вполне возможно, что я занял бы другую должность, например, создав при музее какой-то совет, который бы обладал определенными полномочиями и сосредотачивался не на административно-хозяйственной деятельности, а на политике. А пока до этого – как до Луны. Некоторые полочки в моем мозгу, которые можно было бы занять гораздо более полезными вещами (международные контакты или еще что), – пока что они заняты тем, как починить крышу в музее, что делать с электрическим щитком и правда ли, что у смотрительниц зала есть кипятильники, из-за которых этот щиток выбивает.

С протекающей крышей в музее дела обстоят так: с первого дня я занимаюсь сбором бумажек, которые дали бы нам право ее починить. Со щитком приблизительно та же проблема, хотя для его починки нужно меньше бумажек. Но, к сожалению, в щитке я понимаю еще меньше, чем в протекающей крыше. Есть много желающих нам помочь в этом деле, и есть традиционные опасения у сотрудников музея со стажем, что кто-то придет со стороны и что-то нам сделает, – это почва для конфликтов, но это все преодолимо.

Сказать, что есть в мире музей, который я вижу нашей ролевой моделью, – это все равно что я бы выпускал запчасти для “Запорожца”, а меня спросили: “Как вы считаете, в какую сторону надо усовершенствовать “Запорожец” – в сторону Lamborghini, Maserati или Bentley?” И я бы сказал: “Ох, б...дь, все такое вкусное”.

Есть куча музеев, в сторону которых надо развиваться: я смотрю на присылаемые мне в фейсбуке фотографии музеев американской глубинки, из городков с 20 тысячами населения, и понимаю, что мы по сравнению с ними – ходячая архаика. Я смотрю на то, что в селе Кмытив с населением в 500 человек площадь музея – 2000 квадратных метров, а у нас, в миллионном городе, экспозиционная площадь – 1400 м, и я впадаю в депрессию, потому что музей надо развивать и расширять.

Когда 120 лет назад Маразли подарил этот дворец обществу изящных искусств для устроения в нем музея, то там было около трехсот полотен. Сегодня у нас более 10 тысяч единиц хранения, а площадь музея не увеличилась ни на один квадратный метр. Я считаю это абсурдом. Если 120 лет назад там было собрано искусство только XIX века, то прошел целый XX век со всеми его пертурбациями, со всеми его взлетами и падениями – в том числе со взлетами и падениями Одесской школы, с независимыми одесскими художниками, которых в музее почти нет, и с нонконформистами, которых тоже почти нет, одесским авангардом, которого почти нет, и с уничтожением каких-то работ из коллекции (в свое время в музее было большое полотно Кандинского и два Малевича и богатейшая коллекция авангарда, которой сегодня нет, и никто не знает, куда она делась), и с румынским разграблением музея, и с восстановлением всего этого с нуля. А площадь какой была, такой и осталась.

После 1917 года в музей было свезено огромное количество брошенных произведений искусства, были национализированы огромные частные коллекции города, а площадь осталась той же. Сегодня просто грех не показывать то, что у нас есть, но, когда мы показываем это в таких условиях, в которых сейчас находимся, оно просто давит на психику. Экспозиция должна быть в три раза более разреженной, должно быть в три раза больше пустых стен. А у нас в некоторых местах развеска работ такая, будто в комиссионном магазине. У нас выставлено только 10 процентов всей коллекции, а у нормальных музеев этот показатель в среднем – около 30 процентов.

Я полиаморен в искусстве. Где-то на первом курсе я перестал отвечать на вопрос о том, кто мой любимый художник. Я понял, что мне одинаково близки наскальные росписи, Рембрандт, Караваджо и Боттичелли, – хотя это, вообще-то, взаимоисключающие вещи. В музее есть работы, возле которых я обязательно останавливаюсь в каждом зале, но у нас 26 залов – и в каждом из них 2-3 такие работы.


Смотрите также: Александр Ройтбурд подделывает картины Одесского художественного музея.

  • Фото:
    Эвелина Ганская

Оставьте комментарий

Загрузить еще